После очередного перехода между небольшими поселениями Нагато решил сделать привал. Путь был долгим, а впереди ещё оставалась дорога до Амегакуре. Расположившись под большим деревом, рыжеволосый закрыл глаза, позволяя себе несколько минут отдыха.

Однако стоило лишь на мгновение потерять бдительность, как всё вокруг изменилось.

Открыв глаза, Узумаки сразу понял, что находится уже совсем не там, где был несколько секунд назад. Вместо лесной поляны перед ним раскинулась широкая дорога из неизвестного материала, а неподалёку возвышались странные здания. Людей вокруг было много, но ни один из них не носил протектор какой-либо скрытой деревни.

"Пространственная техника? Или чьё-то гендзюцу? " - задумался Узумаки и медленно поднявшись на ноги - окинул взглядом окрестности.

Вокруг не ощущалось ни малейшего присутствия чакры. Сделав несколько шагов вперёд, рыжеволосый вдруг заметил огромную чёрную конструкцию, стоявшую возле одного из домов. Она была полностью выполнена из металла и отражала всё вокруг подобно зеркалу.

- Что за... - приблизившись, наш странник замер. На него смотрел совершенно незнакомый человек, а именно крепкий, лысый мужчина с серьёзным взглядом.

Нагато несколько секунд молча изучал отражение, после чего коснулся собственного лица - отражение повторило его движение.

"Любопытно..." - не успел он сделать ещё хоть какой-то вывод, как со стороны дома послышался громкий голос.

- Дом! Ты чего возле машины застыл?

Рыжеволосый спокойно обернулся. К нему быстрым шагом направлялся высокий светловолосый мужчина.

- Ты чего такой серьёзный? - остановившись рядом, тот несколько секунд удивлённо смотрел на него.

- Прошу прощения. - спокойно ответил Нагато, слегка склонив голову. - Но, кажется, вы обознались...

- Хорошая попытка! - проговорил незнакомец и усмехнулся.

- Меня зовут Узумаки Нагато. 

Улыбка постепенно исчезла с его лица.

- Дом...

- Нет.

- Дом.

- Нагато.

- Доминик Торетто!

- Узумаки Нагато!

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга и вскоре из дома показался ещё один мужчина.

- Брайан, чего завис? - договорить он не успел. - А чего это с Домом?

- Он говорит, что он какой-то... Нагато.

Второй мужчина несколько секунд внимательно рассматривал рыжеволосого.

- Может, новая кличка? - чуть запутавшись промолвил новый гость.

Нагато тем временем перевёл взгляд на странную металлическую конструкцию.

- Это ваше оружие?

Оба мужчины переглянулись.

- Это машина.

- Для войны?

- Для поездок...

- Значит, транспорт...

- Да.

Рыжеволосый медленно обошёл её вокруг и постучал по двери.

- Крепкая... Из какого металла сделана?

- Не знаю.

- Кто её создал?

- Без понятия, на заводе.

Нагато ненадолго задумался и в этот момент рядом остановилась ещё одна машина. Из неё быстро вышел темнокожий мужчина.

- Эй! Ну что, готовы?

Он посмотрел на Торетто.

- Дом, чего молчишь?

- Меня зовут Нагато.

- Чего?

- Нагато.

- Эмм, Брайан?

- Что?

- Кажется, Дом всё-таки ударился головой.

Рыжеволосый спокойно наблюдал за их разговором, а темнокожий тем временем подошёл ближе.

- Ладно, брат, хватит прикалываться.

Неожиданно он достал из кармана небольшой металлический предмет и бросил его Нагато. Тот без труда поймал находку и несколько секунд внимательно её рассматривал.

- Что это?

- Ключи.

- Для чего?

- Для твоей машины.

- Моей?

- Ну конечно!

Узумаки посмотрел сначала на ключи, потом на огромную чёрную конструкцию.

- Я никогда не управлял подобным.

Наступила неловкая тишина.

- Брайан...

- Что?

- Он сказал, что не умеет водить.

- Я слышал.

- Дом не умеет водить...

- Похоже на то.

Нагато спокойно подошёл к машине и открыл дверь. Несколько секунд он внимательно изучал новое устройство.

"Рычаги, стрелки, педали... Напоминает механизм управления марионеткой. " - задумался он и сев внутрь - вставил ключ и интуитивно повернул.

Мотор громко зарычал. Темнокожий же сразу сделал несколько шагов назад.

- Мне это уже не нравится.

Нагато слегка наклонил голову.

- Он живой?

- Кто?

- Этот зверь.

Наступила уже совсем странная пауза.

- Какой ещё зверь?

- Этот.

Узумаки осторожно похлопал ладонью по рулю.

- Он издаёт звуки.

Темнокожий в недоумении медленно повернулся к Брайану.

- Он назвал Чарджер зверем?

- Да.

- Живым?

- Да.

- Я домой...

Не обращая внимания на происходящее, Нагато коснулся рычага переключения передач и машина резко прыгнула вперёд.

- Ааа-а-а - темнокожий мужчина громко вскрикнул и поспешно отпрыгнул в сторону, наблюдая, как чёрный автомобиль проехал несколько метров и заглох, а уже через мгновение Нагато совершенно спокойно вышел наружу и посмотрел на лежащего на земле мужчину.

- Ты ранен?

- Ты чуть меня не переехал!

- Но ведь не переехал.

- Это был вопрос удачи!

Нагато ненадолго задумался.

- В мире шиноби подобное называется хорошим контролем.

Брайан неожиданно рассмеялся. Следом за ним начал смеяться и второй мужчина. Даже тот, что лежал на земле, лишь махнул рукой.

- Нет... это точно Дом.

- Почему? - спокойно спросил Узумаки.

- Потому что только Дом может чуть не убить друга и потом говорить об этом с таким спокойным лицом.

Нагато ничего не ответил. Он вновь посмотрел на странную металлическую повозку.

"Любопытная технология..."

В этот момент со стороны дома вышла девушка.

- Что за шум?

Подойдя ближе, она внимательно посмотрела на рыжеволосого.

- Дом?

- Меня зовут Нагато.

- Опять началось...

Она подошла к машине и провела рукой по капоту.

- Ну что, красавица, он тебя не обижал?

Нагато удивлённо посмотрел сначала на неё, потом на автомобиль.

- Вы... разговариваете с ней?

- Конечно.

- Значит, она всё-таки живая.

Брайан медленно закрыл лицо ладонью, а темнокожий мужчина лишь тяжело вздохнул.

- Всё... теперь и я начинаю в это верить.

Нагато тем временем вновь приблизился к машине и так же осторожно коснулся капота.

- Прошу прощения. Я не хотел причинить тебе вред.

Все молча смотрели на него. Через несколько секунд темнокожий мужчина тихо произнёс.

- Брайан...

- Что?

- Он сейчас извинился перед машиной?

- Похоже...

- Мне кажется... нужно срочно бахнуть по пиву!

Нагато спокойно перевёл взгляд на собеседников.

- Странный у вас мир... И что такое это ваше пиво?

- Ни слова больше.

Через мгновение темнокожий мужчина лишь тяжело вздохнул, поднялся с земли и отряхнув одежду, направился к стоящей неподалёку машине. Порывшись несколько секунд, мужчина неожиданно достал три больших блока бутылок с надписью "Corona Extra", после чего поставил их прямо на капот чёрного Чарджера.

- Что это? - спокойно спросил Узумаки, рассматривая незнакомые стеклянные сосуды.

- Лекарство. - с совершенно серьёзным лицом ответил темнокожий.

- От чего?

- От тяжёлого дня.

Брайан тихо усмехнулся.

- И от странных разговоров про призывных зверей.

Рыжеволосый ещё раз посмотрел сначала на бутылки, затем на стоящую рядом машину.

- Значит... Это часть какого-то ритуала?

Темнокожий мужчина ненадолго задумался.

- Можно и так сказать.

Не говоря больше ни слова, он открыл одну из бутылок и протянул её Нагато.

"Интересный мир... Здесь люди доверяют друг другу настолько, что делят между собой даже лекарства."

Остальные тем временем уже разобрали бутылки и собрались возле машины. И вдруг Брайан поднял свою вверх.

- За семью.

Все незнакомцы тут же повторили этот жест.

- За семью!

Нагато молча переводил взгляд с одного человека на другого. Перед глазами неожиданно возникли знакомые лица.

"Конан, Яхико... " - когда-то они тоже собирались вместе после тяжёлых дней, говорили о будущем и верили, что однажды смогут изменить этот мир.

Рыжеволосый медленно поднял бутылку.

- За... семью. - негромко произнёс Узумаки.

Несколько секунд все стояли молча, после чего темнокожий мужчина неожиданно улыбнулся.

- Только ты можешь сначала чуть не переехать меня своей машиной, потом назвать её призывным зверем, а через пять минут уже пить вместе со всеми.

Брайан негромко рассмеялся.

- Знаешь... мне кажется, он всегда был таким. Хе-хе

Нагато же ничего не ответил. Он лишь ещё раз посмотрел на стоящих рядом людей и на чёрный автомобиль, возле которого они собрались - после чего едва заметно улыбнулся.

"Пожалуй... Ребятам понравился бы этот странный мир. "

А темнокожий тем временем молча открыл ещё одну бутылку, поставил её на капот тачки и хлопнув Нагато по плечу, довольно произнёс.

- Запомни, брат... какая бы ерунда вокруг ни происходила, пока есть семья - всё будет хорошо!

Палец лежал на курке.

Тяжёлый пистолет был направлен прямо в грудь Андрея.

Ветер гулял по степи, поднимая пыль и клочья сухой травы. Где-то далеко ещё доносился шум боя, крики людей и ржание лошадей, но здесь, в этом коротком отрезке времени, весь мир будто замер.

Шисуи не понимал, как оказался здесь. Ещё недавно он спал в гостинице Конохи. Помнил тёплую комнату. Помнил усталость после миссий. Помнил запах дерева, мягкую подушку и сон, в который постепенно проваливался.

А теперь...

Теперь он чувствовал под ногами сырую землю. Чувствовал тяжесть старого тела. Чувствовал боль в плечах, спине, руках. Боль человека, прожившего долгую жизнь среди бесконечных войн.

Шисуи резко вдохнул.

И вместе с этим вдохом в голову хлынули воспоминания.

Не его.

Тараса.

Они не приходили отдельными образами.

Они обрушились лавиной.

Детство.

Молодость.

Первая сабля.

Первый бой.

Первый убитый враг.

Товарищи.

Победы.

Поражения.

Годы войны.

Дым горящих деревень.

Кровь на руках.

Смех казаков у костра.

Громкие песни посреди ночи.

Лица людей, которых уже давно нет в живых.

Всё это вспыхнуло одновременно.

Шисуи пошатнулся.

На одно короткое мгновение ему показалось, что он сейчас потеряет себя среди чужих воспоминаний. Но нет. Он всё ещё оставался Учихой Шисуи. Мальчишкой из Конохи...Генином - Шиноби Листа.

Просто теперь внутри него жил ещё один человек. Человек по имени Тарас Бульба.

Шисуи поднял взгляд. Перед ним стоял Андрей. И сердце болезненно сжалось. Он знал его, не как Шисуи.. Как Тарас.

Помнил маленького мальчишку, который когда-то бегал по двору.

Помнил, как учил его держаться в седле.

Помнил первые успехи сына.

Помнил гордость.

Помнил любовь.

Настоящую.. Отцовскую. Настолько сильную, что она ощущалась почти физически. И именно поэтому становилось страшно...

Потому что вместе с любовью пришла боль.

Жгучая.

Невыносимая.

Такая, что невозможно вдохнуть полной грудью. Предательство - вот что чувствовал Тарас.

Сын отказался от всего.

От семьи.

От товарищей.

От народа.

От людей, которые верили ему.

И хуже всего было то, что Тарас понимал: Андрей сделал этот выбор сам. Его никто не заставлял. Никто не принуждал. Он просто пошёл за своим сердцем.

Шисуи смотрел на него и неожиданно вспоминал совсем других людей. Коноху, Клан, разговоры старейшин.

Растущее недоверие.

Раскол.

Он слишком хорошо знал, как выглядит момент, когда человек выбирает свой путь, даже если этот путь ведёт к беде. Слишком хорошо.

В груди что-то болезненно дрогнуло. Потому что сейчас он видел не просто предателя. Перед ним стоял человек. Живой... Со своими страхами, Желаниями, Ошибками.

Человек, которого когда-то любили...

Человек, которого любят до сих пор...

...

Рука с пистолетом дрогнула. Совсем немного, но дрогнула иШисуи почувствовал это. И одновременно почувствовал ярость Тараса.

Ту самую ярость, которая рождается только тогда, когда тебя ранит кто-то по-настоящему близкий.

Врага можно ненавидеть. Предателя можно презирать. Но сын... Сын способен разбить сердце.

Ветер ударил в лицо.

Степь вокруг казалась бесконечной.

Серое небо нависало над землёй тяжёлым сводом.

Мир словно ждал.

Палец всё ещё лежал на курке.

Но Шисуи не мог заставить себя нажать.

Он чувствовал слёзы Тараса, которые тот никогда не позволил бы себе показать.

Чувствовал его боль.

Его любовь.

Его гнев.

Его отчаяние.

Всё сразу.

И чем дольше он смотрел на Андрея, тем сильнее понимал одну страшную вещь: Тарас уже принял решение... Давно.

Ещё до того, как навёл оружие.

Ещё до этой встречи.

Ещё в тот момент, когда понял, что потерял сына.

Поэтому сейчас в воздухе не висел вопрос..

Здесь не было выбора, не было сомнений.

Был только... приговор.

Шисуи стоял посреди степи, зажатый между двумя жизнями.

Между волей Тараса и собственным сердцем.

Между долгом и семьёй.

И впервые за всё время почувствовал настоящий страх. Потому что не знал, сможет ли остаться собой, находясь внутри человека, который уже решил судьбу собственного сына. Настоящий страх выбора, который, казалось скоро настигнет и его... В его мире...

(Штош, поучаствовую)

Шпили заброшенного аббатства вонзались в низкое, рваное небо. Дождь стекал по мордам каменных горгулий, застывших в безмолвном крике, и срывался вниз холодными струями, барабаня по древним надгробиям. В проёме исполинской розетки, где некогда сиял витраж, а теперь зияла пустота, стояла фигура.

Белые, точно лунный свет, волосы были безупречно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Синий плащ намок и отяжелел, плотная ткань липла к плечам. Тонкие пальцы сжимали рукоять катаны - клинок возник из дрогнувшего воздуха с тихим, потусторонним звоном. Ямато. Лезвие впитывало скудный свет, оставляя лишь голодный мрак.

- Сила... - молвил он, глядя в пустоту перед собой. В этом слове не было вопроса - только холодная, выстраданная истина. - Единственное, что имеет значение.

Лёгкое, почти неуловимое движение запястьем - и дождь перед ним расступился, разрубленный невидимой гранью. Капли на миг зависли в воздухе, обратившись в туман. Он следил за этим с отстранённым интересом исследователя, изучающего реакцию материи на воздействие.

- Где моя мотивация? - произнёс он с ледяной, уничтожающей насмешкой, и тени под сводами аббатства, казалось, сгустились. - Пустые слова. Красивая ширма для тех, кто не способен переступить через собственную слабость. Мне она без надобности.

Клинок с тихим, финальным щелчком скользнул в ножны. Дождь рухнул вниз с удвоенной силой, словно само небо подчинилось этому звуку. Он вскинул подбородок; правая рука медленно поднялась к лицу, и пальцы сжались в кулак - медленно и плотно, до побелевших костяшек. Вокруг сжатого кулака заплясало, заструилось синее пламя, выхватывая из тьмы суровые, точеные черты.

- Мне нужно больше силы!

Голос разорвал грозовую тишину, слившись с раскатами далёкого грома. Не просьба, не мольба - цель. Там, где только что стояла фигура в синем плаще, медленно таял голубоватый, потусторонний пепел. Он ушёл путём, неведомым смертным, оставив лишь эхо этих слов, звенящее в самых недрах реальности.

Его привыкший анализировать мозг не справлялся. Выверенная маска покоя не держалась. Это хрупкое, маленькое тельце подобному не научено. Чувства, такие обычные и простые, слишком сильно и непривычно сдавливали грудную клетку молодого человека, которому они были не свойственны. Или забыты. Страх и паника забивали глотку в перемешку со слезами и соплями, тягучим комом перебивающим связные слова. Тамзи не понимал своей реакции, бездумно ощупывая кровавую лужицу возле ног с ощметками рыжеватой шерсти и распадающимися кусками мяса. 

«Что происходит?..»

Единственная мысль, выцепленная из потока неразборчивого шума в голове. Расплывающийся взор не позволял осознать, насколько больше стал мир вокруг. И есть ли этот мир вообще. Лишь рваное, судорожное дыхание и пелена слез. 

« Злодей?!.. » - подбросило подсознание, вбивая как единую истину в формирующийся разум. - «..что?..»

Окровавленная ладонь замерла, поддавшись мимолетному замешательству. Что-то не так. Чужие, несвойственные эмоции мешали ухватиться за этот проблеск осознания, он будто в единый момент потерял в принципе возможность мыслить разумно и сложно. То, на чем годами строилась его личность - оказалось стерто и неважно, даже не ощутимо. У него не получалось взять под контроль содрогающие тело эмоции, хотя он пытался, однако мысли не вязались в аргументы и ответы. Хотелось только позвать на помощь, но голос предательськи не вязался в слова, а глаза зацепились за какую-то девчонку. 

Она что-то говорила, пока Тамзи пытался взять под контроль хотя бы свое дыхание. Девочка не казалась незнакомой. Желание предупредить о об опасности или мысль что она поможет - всплыло так естественно, как и визг с её уст, стоило взгляду упасть к земле. 

«Стой!..» 

Рука потянулась рефлекторно, хватая за платье убегающей девочки.

Не бросай меня. Мне страшно.

Он всегда думал дважды, прежде чем что-то сказать или сделать, но сейчас понимание ошибки, догадки не желанной быть признанной юным разумом, выстрелило поздно. Визг оборвался в один миг под разрывающейся плотью, опадающей на траву пыльными ошметками. 

«Это я сделал?.. »

Рука замерла в замешательстве, повиснув в воздухе с клочком ткани, обращающимся в ничто. Выводы очевидны, ответы перед лицом. Тамзи должен был сообразить, он мог бы понять в чем дело и что это за ниндзюцу такое, однако в голове не осталось ни одной мысли. Лишь чистый хаос разрывающих чувств и теперь уже его крик вырвался в накатившей истерии. Весь его опыт и выверенный самоконтроль не имел сейчас никакого веса. Не в теле ребенка, что не способен сложно мыслить. 

Однажды, прекрасной принцессе подарили цветы. Было ли то в благодарность, или же как, невысказанные слова о каких-то, приятных чувствах? Естественно девушка не знала, она просто хотела сохранить их прекрасный вид. Так сказать, запечатляя их прекрасный вид в своих воспоминаниях. Вот только, она далеко не прекрасная принцесса, а цветы не имеют такого волшебства под названием "вечно жизни".. Каждый день, она с печалью в глазах, видела как цветы грустно опускались все ниже, роняя собственные слезы, что опадали лепестками. Словно эти цветы олицетворяли ее внутренний мир, где существуют только слезы и бесконечная печаль.

"Что здесь происходит?"

Мэш действительно не понимала где она, что она. Почему в голове был гул, почему дышать было тяжело? Отчего же костюм давил на все ее тело, сковывая движения. В голову разом ударили чужие воспоминания, от коих сжималось сердце, с трудом воспринималось вся суть реальности. В ее душе образовалось лишь одно чувство, страх, жуткий страх, что поглощал ее с головой. Но чего же она так сильно боялась? Людей? Свое дело? Свое существование? Или же тому кому подчинялась?

Впереди была канатная дорожка. А вокруг были восторженные крики с громким аплодированием. В голове девушки играла музыка, а тело двигалось само. Красиво. Плавно. Аккуратно. Коломбина буквально танцевала на канате, вынуждая зрителей притаить свое дыхание. Для детей она казалась подобно фее, для взрослых же, ну наверное у них было какое-то восхищение ею. Хотя для самой циркачки, все это было в данное мгновенье пустым. Перед глазами канатная дорожка, тело что аккуратно танцевало буквально приковывая взгляды всех присутствующих к своей персоне, а сама девушка лишь боялась оступиться.

Мэш знала как двигаться, как уверенно можно танцевать по канату. Ее не пошатнул ни дикий страх перед кем-то. Не волновал народ в ярком и большом шатре клоунессы. Выступление, перед глазами было лишь канатная дорожка, она сама, понимание ее движений, что были явно отточены годами. И какой-то приятный аромат цветов, в голове только и было то самое красивое поле из цветов. Кажется эта девушка, мечтала о чем-то подобном. Кажется.. Она же не испортит ее выступление?

Шаг вперед, и два назад, пируэт по кругу и снова шаг вперед чуть ли не прыжком, и вот этот самый момент.. Следовать программе сложно, а вот оступиться было куда проще. Момент падения выбивает весь воздух из легких, она слышит как толпа продолжает кричать, но не разбирает слов... Падение оказывается недолгим, мягким. Ее встречает что-то воздушное, с цветочным ароматом. Открывая свои глаза, она видит неописуемый, голубой цвет неба. Потревоженные цветы в мгновенье ока пускаются в пляс, подхвачиваемые игривым ветерком. Нос так и щекотал цветочный аромат, от чего сердечко трепетно билось. Тук-тук.. тук-тук.. Тело дрожало от переполняемых эмоций, а улыбка сама по себе появлялась на ее бледных устах. Как жаль, как печально, осознавать что все это лишь плод твоих фантазий. Коломбина просыпается от боли в собственном теле, тихо стонет. Цепляясь рукой за больное место, воспоминания в этот же момент больно ударяют по ее сознанию. Ужасное выступление, поле из цветов так и остался в ее грезах, ее светлых снах, на деле же она была объята кровавыми цветами, что благоухали далеко не сладостным ароматом. 

- Это..

Ее взгляд цепляется за неуклюже сорванные цветы, такого нежного, розового цвета. Слезы как-то сами появляются на ее глазах, очерчивая линии по неизменной маске.

- Спасибо, кем бы ты не был..

Говорит она в никуда, прикрывая свои глаза. Что бы увидеть сном, чужие воспоминания.

Одинокое создание, далеко не человеческого происхождения. Боящаяся собственной сущности, она нашла себе подобных и была среди настоящих монстров, сродни ангелу. Добрая, милая, нежная, заботливая. Она любила остальных, переживала за них, когда их собственный хозяин морил голодом. Отдавала еду другим, на кого давления было больше. Сама же девушка спасалась как могла, но предпочитала терпеть. Наверное это и стало ее главной ошибкой.

"Что?"

- Никчемная дрянь, даже выступить нормально не можешь. Бесполезная, ты должна благодарить меня за доброту, что я позволил жить таким уродам как вы. 

Все болело, она еще явно не оправилась от падения с высоты. Девушку насильно вытащили из клетки, грубо толкая, что бы она запуталась в собственных движениях и рухнула. Позади нее были голодные звери, а впереди был жестокий хозяин цирка. 

- Ну хотя бы стань ценным вложением для своих сородичей. Ну что ж господа, кушать подано..

Щелчок пальцев, и дверцы клеток были раскрыты. Они действительно были семьей, пусть и монстры, пусть не люди, и их суть сама чернота в коей нету, никакого проблеска света. 

"Меня что, съедят? Действительно?"

Чьи эта мысли были? Коломбины? Или же Мэш? Было страшно, очень сильно. Позади слышалось рычание, а тишине как капали слюни, уже ели сдерживаемых "псов". Ее друг, смотрел запуганными глазами, кусая собственные пальцы, остальные держались более. Но другой же, смело вышел вперед, но боялся подойти. Коломбина же посмотрела на него, протянула ослабшую ручку и с улыбкой молвила. 

- Пожалуйста, съешьте меня. Хотя бы так, я вас отблагодарю. Проживите и за меня, эту жизнь. 

Это были ее последние слова, а дальше боль. Казалось бы нескончаемая боль, она буквально чувствовала как чужие зубы впивались в нее, с силой разрывая плоть, откусывая по кусочку. Так от розового клоуна, осталась лишь улыбающаяся маска, как воспоминание о их трагедии в семье.

ПОСТ ДЛЯ КОНКУРСА.

Он не стал отвечать.

Не потому что не услышал. Просто слова в Готэме были дешёвым товаром. Их произносили слишком часто, слишком громко, слишком бессмысленно. Итачи давно научился не тратить дыхание на то, что не меняет ровным счётом ничего. Вместо этого он просто спустился.

Без свиста. Без хлопка плаща. Без эффектной тени, которая падает на жертву за секунду до удара. Он просто перестал быть частью крыши и стал частью переулка. Бесшумно. Как ниндзя. Как тот, кто в другом мире привык исчезать раньше, чем противник успевал моргнуть. Харли замерла.

Не от страха. Итачи видел — эта женщина не боялась ничего, кроме скуки. Она замерла от предвкушения. От того электрического разряда, который пробегал между двумя хищниками перед тем, как один из них останется лежать. Только сейчас, глядя в её расширенные зрачки, он понял, что это предвкушение было не только дракой. В Готэме границы стирались быстро. Слишком быстро.

Она не знала, что он не хищник. Он — возмездие. Разница тонкая, но важная. Особенно когда женщина смотрит на тебя так, будто готова разорвать или раздеть. Или и то, и другое одновременно.

— Танцевать будешь одна, — сказал Итачи.

Голос — через модулятор, низкий, рваный, похожий на рык больного зверя. Никакой магии. Никакой чакры. Только связки, натренированные кричать в ночь так, чтобы преступники забывали свои имена. Но сейчас в этом рыке проскользнуло что-то ещё. Хрипотца. Та, что появляется, когда горло пересыхает не от крика. От чего-то более тёмного.

Он вышел на свет. Медленно. Сапоги ступали по мокрому асфальту беззвучно — техника, которую не отнять, даже если отнять всё остальное. Харли проследила взглядом за его движением. С головы до ног. Медленно. Как кошка, которая решила, что мышь — это ещё не всё. Её взгляд задержался на его поясе. На том, как плащ облегает бёдра. Итачи почувствовал этот взгляд кожей. Сквозь броню.

Маска скрывала лицо. Но не глаза. В прорезях для глаз не было ни зрачков, ни бликов. Только два белых пятна, холодных, как зимняя луна. Но Харли смотрела не в них. Она смотрела ниже. Туда, где под броней угадывались мышцы. Широкие плечи. Тяжёлый пояс, который оттягивал бёдра. Итачи сжал челюсть. Маска скрыла это движение. Хорошо. Потому что он не хотел, чтобы она знала, как действует на него её взгляд.

— Ты увлеклась пациентом, — продолжил он, останавливаясь в трёх метрах от неё. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Достаточно далеко, чтобы её бита не достала. Она втянула носом воздух. Медленно. Смакуя. Как будто пробовала его на вкус.

— Слетела с катушек. Стала клоуном? И теперь ты думаешь, что свобода — это бить по головам тех, кто слабее.

Он слегка наклонил голову. Изучал её. Не как мужчина женщину. Как врач — пациента. Как шиноби — противника. Но где-то глубоко, на дне сознания, шевельнулось то, что он похоронил. Простое. Животное. Которое замечало, как ткань топа натягивается на груди, когда она дышит. Как влажно блестят её губы в неоновом свете фонаря. Как её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — сжимают рукоять биты. И как легко эти пальцы могли бы сжимать что-то другое.

— Ты ошиблась, Харли. Он сделал шаг.

Она не отступила. Наоборот — качнулась вперёд, чуть разводя бёдра в шортах. Провокация. Или привычка. Или и то, и другое. Итачи не моргнул, но его пальцы в перчатках сжались в кулак. Не для удара. Чтобы не сорваться. Не схватить её за эти бёдра. Не прижать к стене. Не сделать то, от чего потом будет не отмыться.

Они были зеркалами друг друга. Сломанными, кривыми. Такими, что вместо лица в них отражалась только тьма. И то, что пряталось в этой тьме. Голод. Одиночество. Желание почувствовать хоть что-то, кроме бетона под ногами и чужой крови на губах.

Хана когда-то носила белый халат. Лечила. Спасала. Верила, что мир можно исправить добром. Пока не поняла, что добро — это скучно. Пока не встретила того, кто показал ей, как весело быть плохой. Как сладко — быть грязной. Как освобождает боль, когда её причиняешь не себе.

Итачи тоже когда-то верил. В Коноху. В Хокаге. В то, что, став сильнейшим, он остановит все войны. А потом вырезал весь свой клан. Своими собственными руками. Ради мира, который так и не наступил. То была прошлая жизнь. И теперь каждую ночь он надевал чужую шкуру, чтобы не чувствовать, как своя зудит и гноится. Чтобы не чувствовать, как внутри, под слоями льда и стали, всё ещё что-то горит. И этот огонь — не ненависть. Не месть. Что-то постыдное. Живое. Голодное.

Они оба предали то, кем были. И оба нашли новую кожу, в которой легче дышать. Она — в кислотных хвостиках и бите с сердечками. Он — в чёрном плаще и маске с заострёнными ушами. Вестник правосудия.

Разница была только в том, что Харли танцевала под музыку хаоса. А Итачи застыл в тишине порядка, который держался на его кулаках и сломанных чужих костях. Но тишина эта была обманчивой. Под ней, как под тонким льдом, билось то же самое безумие. Просто направленное внутрь. На себя.

— Свобода заканчивается там, где начинается чужой страх, — сказал он. Голос сел. Сорвался на хрип. Модулятор сбоил. — Твой танец — фальшь. Твоя страсть — наркотик. Ты не живёшь совсем. Ты сгораешь.

Он сделал ещё шаг.

Теперь их разделял только метр. Итачи чувствовал жар её тела. Или это у него самого поднялась температура? Он перестал различать. Её запах — приторный, сладкий, с нотками пороха и ещё чего-то, от чего темнело в глазах — заполняя лёгкие. Он хотел выдохнуть. Но не мог. Воздух стал слишком тяжёлым.

— И когда догоришь — останется только пустота. И тишина. И ты останешься одна с этой тишиной.

Ещё шаг. Полметра.

Она не отступила. Он видел, как расширились её зрачки. Как приоткрылись губы. Как под колготками в сеточку напряглись мышцы бёдер. Она была готова. Не к бою. К чему-то другому. Итачи знал это выражение.

Ещё шаг. Вплотную.

Теперь бита могла достать. Теперь она могла замахнуться. Могла разбить ему череп — если бы успела. Вместо этого она опустила оружие. Деревяшка стукнулась об асфальт. Глухо. Почти бесшумно.

Она смотрела на него снизу вверх. Он был выше. Намного. Тень от его плаща накрывала её целиком, как одеяло. Как саван. Итачи смотрел в её розовые глаза и видел там отражение собственной тьмы. И ещё что-то. То, от чего перехватывало дыхание. Желание. Чистое. Безумное. Не знающее правил.

Она не сказала ни слова. Не спросила ничего. Просто стояла. Дышала. Ждала. Её грудь — под тонкой тканью топа, без белья — вздымалась часто. Неровно. Итачи считал эти движения. «Один. Два. Три. Сбился.» Потому что его собственное сердце стучало в другом ритме. Бешеном.

Он видел, как капля дождя скатилась по её ключице. Задержалась в ямочке у основания шеи. Медленно поползла ниже. Туда, где ткань становилась темнее от влаги. Итачи проследил за этой каплей. Не моргнул. Не отвернулся. Позволил себе эту слабость. Один раз. На секунду.

Его пальцы дрогнули. Перчатка скрипнула. Он хотел дотронуться до неё. До этой капли. До её шеи. До того места, где пульс бился так же бешено, как у него. Сильнее. Громче. Итачи не пошевелился. Потому что знал: если он дотронется — не остановится.

— Аркхэм, — сказал он. Голос треснул. Модулятор зашипел помехами. —Больница. Или морг. Выбирай.

Она молчала. Только смотрела. И в её взгляде было что-то, от чего у него пересохло в горле. От чего кровь прилила туда, куда не должна была приливать в разгар боя. Итачи ненавидел себя за это. И не мог ничего с собой сделать. Парень в кожанке затих — не то умер, не то притворялся. Итачи не знал. Не хотел знать. В его мире сейчас была только она. Розовые хвостики. Грязные колготки. Губы, которые она облизала, не отводя взгляда.

Итачи сглотнул. Кадык дёрнулся под маской. Он надеялся, что она не заметила. Она заметила. Всё. Он понял это по тому, как её улыбка стала шире. Безумнее. Она всё ещё молчала. Но её молчание было громче любых слов. Оно обещало. Искушало. Раздевало. Итачи стоял неподвижно. Плащ не шевелился. Тени застыли.

Но под плащом, под бронёй, под слоями льда и стали — всё горело. И он не мог потушить этот огонь. Не мог остановить этот пожар. Мог только смотреть в её розовые глаза и ждать. Пока она скажет то, что перевернёт всё. Или пока она не скажет ничего. И тогда перевернётся он сам. Готэм ждал вместе с ним.

ПОСТ ВНЕ КОНКУРСА.

ЕСЛИ ВСЕ СТЕСНЯЮТСЯ ТО Я ПОЖАЛУЙ НАЧНУ!^^

Свист рассекаемого воздуха оборвался глухим, сочным "ХРЯСЬ". Тяжёлая бейсбольная бита, сплошь разрисованная кривыми сердечками, каляками-маляками и пожеланием "спокойной ночи", встретилась с челюстью, издав глухой, тупой звук выбитых зубов. Парень в грязной кожанке кувыркнулся через голову падая на грязный, еще мокрый после дождя асфальт. 

- Добро пожаловать в Готэм, кексик! Ночной, промерзший до самых костей, пахнущий тухлой рыбой, машинным маслом и стахом. Мой любимый город! город миллиона возможностей, и одной розовоглазой твари, с двумя хвостиками!

Хана - точнее, теперь её звали исключительно "Харли" или "эта су**а", изящно крутанула биту на пальцах, словно это был не кусок тяжёлого дерева, а лёгкий веер куноичи. 

"Ах, ну да, "куноичи... Какое смешное слово. Из какой это было жизни? Из той, где нужно ходить по струночке, лечить занудных шиноби и бесконечно активировать свой бьякуган? Фу-у-у, какая скука! Настоящая тошнотворная серость! Здесь, в этом восхитительном, насквозь прогнившем неновом мире, всё гораздо, гораздо веселее!"

Она сделала глубокий вдох. Прохладный, сырой воздух ночного переулка ворвался в лёгкие. Ткань её вызывающе короткого, облегающего топа и разодранных в хлам колготок в сеточку натянулась на груди, когда она потянулась, закинув деревянную подружку на плечи. Короткие двухцветные хвостики - безумный коктейль из кислотно-розового и ядовито-синего весело качнулись в такт её движениям.

- Переулок в самом сердце Готэма. Обожаю такие места. Здесь пахнет мокрой псиной, дешевым паленым виски, отсыревшим картоном и… страхом. Густым, липким страхом, который сочится из каждой поры... блеск... секси!

Она обошла его по кругу, покачивая бедрами и игриво вильнув попкой под обтягивающими шортиками.

- Знаешь, в чем твоя проблема, пупсик? Ты абсолютно, совершенно, катастрофически, безнадежно скучен. Никакой фантазии!! Тут! В Готэме! Серьезно? Быть скучным тут это просто преступление! 

Парнишка в грязной кожанке попытался что-то промычать через разбитые губы. Его глаза - дикие, налитые кровью от лопнувших сосудов — умоляюще смотрели на нее отражая мерцание неоновой вывески "Стр**тиз и пончики". 

- Ой, да ладно тебе, не строй из себя мученика! — она прикусила нижнюю губу, чувствуя на ней солоноватый вкус. Внутри меня все горит, все вибрирует от избыточного, лихорадочного тепла. Это как электрический ток, который бежит по венам, заставляя сердце стучать в бешеном ритме. Психопатка? Возможно. Но Боже мой, до чего же это приятное чувство.

Ирьенин, в прошлой жизни, медленно опустилась на корточки. В нос парнишки ударил запах ее духов - приторно-сладких, с нотками жевательной резинки и пороха. Палец плавным, скользящим движением провел по его окровавленной щеке, а затем… резко, проник в рот, заставляя прикусить кожу сквозь ткань перчатки.

- Не отставай от ритма. Я ведь могу быть очень нежной… если сама этого пожелаю. Но сегодня я не в духе.

Хана-Харли резко выдернула палец, поднялась во весь рост и с кошачьей грацией потянулась, выгибая спину. Вены на висках слегка пульсировали, а мир вокруг казался невероятно четким, ярким, почти осязаемым. 

- Тебе не кажется, - она снова замахнулась битой, чувствуя, как мышцы приятно напрягаются, - что этот город - один большой вызов? Все эти правила, законы, приличия… Они же созданы для того, чтобы их нарушать. Чтобы посмотреть, что скрывается за этой ледяной, идеальной стеной нормальности. И знаешь что? Там внутри пустота. Зато здесь… здесь столько страсти!

БАХ!!

- Знаешь, пирожочек, я ведь тоже когда-то хотела быть легальной, честной, хорошим гражданином общества, - она оскалилась, вспоминая свое прошлое в белом халате. - Скука смертная. Получалось так себе, если честно. Все-таки меня тянуло к плохим парням... и не только парням. К тем, кто умеет рисковать шкурой. К тем, у кого внутри горит такой же пожар.

Она отошла на пару шагов, принимая идеальную стойку бэттера, бедра покачивались, в такт этой смертельной красоте и грации. Хана-Харли замерла, смакуя мгновение перед финальным ударом, как вдруг безумную неоновую симфонию переулка разрезал резкий, леденящий свист.

Черная тень, соткавшаяся прямо из ночного смога, обрушилась сверху. Тяжелый стальной бэтаранг с глухим металлическим звоном врезался в древесину, едва не выбив оружие из её пальцев. Острый зазубренный край намертво засел в нарисованном краской сердечке.

Она отскочила назад, заливаясь восторженным, хриплым, абсолютно безумным смехом. Вверху, на фоне грозового неба Готэма, у самого края полуразрушенной крыши, на мгновение затрепетал тяжелый темный плащ, напоминающий крылья гигантской летучей мыши. Воздух вокруг мгновенно стал тяжелым, почти осязаемым, а в ушах зазвучал зловещий рокот чужого, смертоносного присутствия.

- О-о-о, а вот и главный критик моего шоу! - пропела Хана-Харли, посылая воздушный поцелуй во тьму, где уже зажигались два холодные, белые щели маски. Заждалась, ушастик! Начнем настоящий танец?