ПОСТ ДЛЯ КОНКУРСА.

Он не стал отвечать.

Не потому что не услышал. Просто слова в Готэме были дешёвым товаром. Их произносили слишком часто, слишком громко, слишком бессмысленно. Итачи давно научился не тратить дыхание на то, что не меняет ровным счётом ничего. Вместо этого он просто спустился.

Без свиста. Без хлопка плаща. Без эффектной тени, которая падает на жертву за секунду до удара. Он просто перестал быть частью крыши и стал частью переулка. Бесшумно. Как ниндзя. Как тот, кто в другом мире привык исчезать раньше, чем противник успевал моргнуть. Харли замерла.

Не от страха. Итачи видел — эта женщина не боялась ничего, кроме скуки. Она замерла от предвкушения. От того электрического разряда, который пробегал между двумя хищниками перед тем, как один из них останется лежать. Только сейчас, глядя в её расширенные зрачки, он понял, что это предвкушение было не только дракой. В Готэме границы стирались быстро. Слишком быстро.

Она не знала, что он не хищник. Он — возмездие. Разница тонкая, но важная. Особенно когда женщина смотрит на тебя так, будто готова разорвать или раздеть. Или и то, и другое одновременно.

— Танцевать будешь одна, — сказал Итачи.

Голос — через модулятор, низкий, рваный, похожий на рык больного зверя. Никакой магии. Никакой чакры. Только связки, натренированные кричать в ночь так, чтобы преступники забывали свои имена. Но сейчас в этом рыке проскользнуло что-то ещё. Хрипотца. Та, что появляется, когда горло пересыхает не от крика. От чего-то более тёмного.

Он вышел на свет. Медленно. Сапоги ступали по мокрому асфальту беззвучно — техника, которую не отнять, даже если отнять всё остальное. Харли проследила взглядом за его движением. С головы до ног. Медленно. Как кошка, которая решила, что мышь — это ещё не всё. Её взгляд задержался на его поясе. На том, как плащ облегает бёдра. Итачи почувствовал этот взгляд кожей. Сквозь броню.

Маска скрывала лицо. Но не глаза. В прорезях для глаз не было ни зрачков, ни бликов. Только два белых пятна, холодных, как зимняя луна. Но Харли смотрела не в них. Она смотрела ниже. Туда, где под броней угадывались мышцы. Широкие плечи. Тяжёлый пояс, который оттягивал бёдра. Итачи сжал челюсть. Маска скрыла это движение. Хорошо. Потому что он не хотел, чтобы она знала, как действует на него её взгляд.

— Ты увлеклась пациентом, — продолжил он, останавливаясь в трёх метрах от неё. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Достаточно далеко, чтобы её бита не достала. Она втянула носом воздух. Медленно. Смакуя. Как будто пробовала его на вкус.

— Слетела с катушек. Стала клоуном? И теперь ты думаешь, что свобода — это бить по головам тех, кто слабее.

Он слегка наклонил голову. Изучал её. Не как мужчина женщину. Как врач — пациента. Как шиноби — противника. Но где-то глубоко, на дне сознания, шевельнулось то, что он похоронил. Простое. Животное. Которое замечало, как ткань топа натягивается на груди, когда она дышит. Как влажно блестят её губы в неоновом свете фонаря. Как её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — сжимают рукоять биты. И как легко эти пальцы могли бы сжимать что-то другое.

— Ты ошиблась, Харли. Он сделал шаг.

Она не отступила. Наоборот — качнулась вперёд, чуть разводя бёдра в шортах. Провокация. Или привычка. Или и то, и другое. Итачи не моргнул, но его пальцы в перчатках сжались в кулак. Не для удара. Чтобы не сорваться. Не схватить её за эти бёдра. Не прижать к стене. Не сделать то, от чего потом будет не отмыться.

Они были зеркалами друг друга. Сломанными, кривыми. Такими, что вместо лица в них отражалась только тьма. И то, что пряталось в этой тьме. Голод. Одиночество. Желание почувствовать хоть что-то, кроме бетона под ногами и чужой крови на губах.

Хана когда-то носила белый халат. Лечила. Спасала. Верила, что мир можно исправить добром. Пока не поняла, что добро — это скучно. Пока не встретила того, кто показал ей, как весело быть плохой. Как сладко — быть грязной. Как освобождает боль, когда её причиняешь не себе.

Итачи тоже когда-то верил. В Коноху. В Хокаге. В то, что, став сильнейшим, он остановит все войны. А потом вырезал весь свой клан. Своими собственными руками. Ради мира, который так и не наступил. То была прошлая жизнь. И теперь каждую ночь он надевал чужую шкуру, чтобы не чувствовать, как своя зудит и гноится. Чтобы не чувствовать, как внутри, под слоями льда и стали, всё ещё что-то горит. И этот огонь — не ненависть. Не месть. Что-то постыдное. Живое. Голодное.

Они оба предали то, кем были. И оба нашли новую кожу, в которой легче дышать. Она — в кислотных хвостиках и бите с сердечками. Он — в чёрном плаще и маске с заострёнными ушами. Вестник правосудия.

Разница была только в том, что Харли танцевала под музыку хаоса. А Итачи застыл в тишине порядка, который держался на его кулаках и сломанных чужих костях. Но тишина эта была обманчивой. Под ней, как под тонким льдом, билось то же самое безумие. Просто направленное внутрь. На себя.

— Свобода заканчивается там, где начинается чужой страх, — сказал он. Голос сел. Сорвался на хрип. Модулятор сбоил. — Твой танец — фальшь. Твоя страсть — наркотик. Ты не живёшь совсем. Ты сгораешь.

Он сделал ещё шаг.

Теперь их разделял только метр. Итачи чувствовал жар её тела. Или это у него самого поднялась температура? Он перестал различать. Её запах — приторный, сладкий, с нотками пороха и ещё чего-то, от чего темнело в глазах — заполняя лёгкие. Он хотел выдохнуть. Но не мог. Воздух стал слишком тяжёлым.

— И когда догоришь — останется только пустота. И тишина. И ты останешься одна с этой тишиной.

Ещё шаг. Полметра.

Она не отступила. Он видел, как расширились её зрачки. Как приоткрылись губы. Как под колготками в сеточку напряглись мышцы бёдер. Она была готова. Не к бою. К чему-то другому. Итачи знал это выражение.

Ещё шаг. Вплотную.

Теперь бита могла достать. Теперь она могла замахнуться. Могла разбить ему череп — если бы успела. Вместо этого она опустила оружие. Деревяшка стукнулась об асфальт. Глухо. Почти бесшумно.

Она смотрела на него снизу вверх. Он был выше. Намного. Тень от его плаща накрывала её целиком, как одеяло. Как саван. Итачи смотрел в её розовые глаза и видел там отражение собственной тьмы. И ещё что-то. То, от чего перехватывало дыхание. Желание. Чистое. Безумное. Не знающее правил.

Она не сказала ни слова. Не спросила ничего. Просто стояла. Дышала. Ждала. Её грудь — под тонкой тканью топа, без белья — вздымалась часто. Неровно. Итачи считал эти движения. «Один. Два. Три. Сбился.» Потому что его собственное сердце стучало в другом ритме. Бешеном.

Он видел, как капля дождя скатилась по её ключице. Задержалась в ямочке у основания шеи. Медленно поползла ниже. Туда, где ткань становилась темнее от влаги. Итачи проследил за этой каплей. Не моргнул. Не отвернулся. Позволил себе эту слабость. Один раз. На секунду.

Его пальцы дрогнули. Перчатка скрипнула. Он хотел дотронуться до неё. До этой капли. До её шеи. До того места, где пульс бился так же бешено, как у него. Сильнее. Громче. Итачи не пошевелился. Потому что знал: если он дотронется — не остановится.

— Аркхэм, — сказал он. Голос треснул. Модулятор зашипел помехами. —Больница. Или морг. Выбирай.

Она молчала. Только смотрела. И в её взгляде было что-то, от чего у него пересохло в горле. От чего кровь прилила туда, куда не должна была приливать в разгар боя. Итачи ненавидел себя за это. И не мог ничего с собой сделать. Парень в кожанке затих — не то умер, не то притворялся. Итачи не знал. Не хотел знать. В его мире сейчас была только она. Розовые хвостики. Грязные колготки. Губы, которые она облизала, не отводя взгляда.

Итачи сглотнул. Кадык дёрнулся под маской. Он надеялся, что она не заметила. Она заметила. Всё. Он понял это по тому, как её улыбка стала шире. Безумнее. Она всё ещё молчала. Но её молчание было громче любых слов. Оно обещало. Искушало. Раздевало. Итачи стоял неподвижно. Плащ не шевелился. Тени застыли.

Но под плащом, под бронёй, под слоями льда и стали — всё горело. И он не мог потушить этот огонь. Не мог остановить этот пожар. Мог только смотреть в её розовые глаза и ждать. Пока она скажет то, что перевернёт всё. Или пока она не скажет ничего. И тогда перевернётся он сам. Готэм ждал вместе с ним.