Выбор — неосязаемая, эфемерная иллюзия или положенная каждому данность? Предварительно уготованный беспристрастной рукой самой планиды или осознанно выбранный человеком?

Человеческая жизнь — бескрайнее поле, где каждый сделанный шаг может казаться свободным, но следы, порой, уже проложены заранее. Ощущение свободы, его блаженное наваждение, сладостный морок, что нарочито дурманит рацио. Убеждение, нет, скорее ноэзис, что можно всё изменить, переписать, неизменно звучащий в его сознании лейтмотив, где каждая нота и аккорд создают созвучие. Нас всех формируют обстоятельства — род, алая, текущая в жилах, воспитание, сторонняя протекция, территориальная принадлежность, они подобны виртуозному архитектору, для коего созидание лишь высшая цель, благо, того, кто находит спасение в искусстве.

Когда новорождённый делает первый вдох, он ещё не знает, но зачастую, фатум уже положил к его колыбели карту: не с точным маршрутом, но с очертаниями. Уготованный атлас не диктует каждый шаг, но он явственно очерчивает границы.

Тезис в котором он был и будет категоричен — сильный сам волен выбирать тропы.

Свобода воли — это не вседозволенность, а право выбирать из возможного. Принять, смиренно склонив голову, всецело уповая на провидение или бороться. И в этом выборе уже кроется характер, докоманный нрав, что отличает сильных от слабых. Сила всегда прежде слабости. Всегда.

Судьба — не приговор, а лишь удобное оправдание… для таких, как они. Даже если всё написано, то кто сказал, что не осталось места между строк?

Его сердечный ритм несколько участился, скулы невольно сводило, внутриглазное давление повышалось, заполняя часть склеры витиеватыми узорами рубинового окраса, впрочем, в физии он едва изменился, сохранив стоически невозмутимый лик. Мимовольно брошенное кем бы то ни было изречение или беспечно озвученное суесловие о том, что люди не властны над судьбой, а в данный момент, неумело завуалированная ей импликация о том, что он не властен над собственной… его гордыня и эго всячески пытались пошатнуть самообладание, однако, сдержанность и хладнодушие вопреки.

Вдох. Пауза. Тишина, гул немых голосов, что приняли свою участь, безвольно падая ниц пред «уготованной» долей. Мадара был не из их числа, он диссонанс, вызов, вносящий разлад в привычный хрестоматийный лад и тривиальные умы. Мир так тяготеет к порядку, а человеку по природе своей так свойственно искать закономерности. Человек есть анормальность, его действия, продиктованные личными мотивами, соображения, что могут идти вразрез с общепринятыми нормами и порядками, вожделение, что может сподвигнуть на различного рода деяния. В сознании уже в который раз звучал вопрос: а был ли это его выбор? Или же он ощущал лишь ирреальную свободу, птица в просторной клетке, не ведающая о её стальных прутьях. Может в самообмане и есть подлинная сила. Иллюзия заставляет сильного бросать вызов, заставляет бороться. Для него судьба — не закон, она скорее директива. И как любую директиву её можно обойти, исказить, переписать в угоду себе и собственным интересам. Там, где остальные видят непреложную сентенцию, он ищет прореху, брешь, открывающую новые векторы и ранее неизведанные рубежи.

— Ты столь смиренно принимаешь собственную слабость, ты не прячешь её, а прячешься за ней. — его голос звучал твёрдо, а во взоре чёрных отчётливо виднелась надменность и неприкрытое равнодушие. Он не питал эмпатии к слабым, а в его глазах она таковой и являлась.

Глас небес раздавался всё сильнее, заглушая разноголосицу людского скопища, что впопыхах пыталось укрыться от надвигающейся непогоды, напрочь забыв о некогда важных заботах и насущных делах. Он заприметил его абрис ещё до того, как тот всё же отважился подступить к ведущей диалог двоице, учтиво склонив голову. Колко съязвить, сиюминутная интенция, эмотивный порыв, коему он тотчас решил поддаться.

— Госпожа Хината… — губы исказились в язвительной ухмылке, а взор чёрных направлен прямо в свет белого алебастра, что исходил от её очей. — боиться промокнуть, ты явился спрятать её от надвигающегося дождя?

Моментный позыв был удовлетворён, при этом, даже взглядом не удостоив незваного «гостя», что так нежданно вклинился в их беседу. Ещё один из представителей её клана, что не мог вызвать к своей персоне абсолютно никакого интереса с его стороны, ещё одно слабовольное, бесправное звено, что мнит о непогрешимости кланового строя.

Ненастливый небосвод разразился гулким рокотом грома, иссохшая земная твердь встретила первые капли живительной влаги, кроны деревьев склонились в покорной дрожи перед шквалистыми порывами ветра, а горизон был сокрыт непроглядной пеленой ливня. Прямо пред ним предстал двухметровый верзила облачённый в латный доспех, с внушительных размеров клинком наперевес, весьма фриковый образ. Безропотно склонившись в нижайшем поклоне, чуть ли не выполнив медвежеватый реверанс, он кратко проинформировал обладателя косматой гривы о грядущем собрании и необходимости его присутствия на нём, немедля поспешив удалиться из поля зрения. Крайне потешный скетч.

«Как интересно…» — еле заметная усмешка скользнула по губам, диковинный делегат исчез, оставив после себя ощущение театральной фальши. Казалось, воздух ещё вибрировал от натужной серьёзности происходящего, как сцена из плохо сыгранной пьесы, забытой даже самим драматургом. — До встречи, Хината. — под занавес бросил он, посчитав, что подобное послужит в качестве эпилога, вальяжно, в привычной для себя манере растворившись в сонмище суетливых фигур, что живо разбредались в попытках укрыться от проливного дождя. Зычный грохот небес послужил превосходным аккомпанементом к происходящему, буря как будто вторила его насмешке над нелепостью архаических клановых устоев и изживших себя обрядов.

История не терпит сослагательного наклонения. Она пишется на костях и пепле, на выжженной земле, где эбеновая изгарь уже давно утратила свой жар. Он всего лишь чернильное пятно, в котором одни могут увидеть смолистый, непроглядный мрак, а другие — проблеск света, пламя, способное выжечь дотла пергамент с очерченными границами и разрушить так старательно возведённые твердыни.