Рюсен долго стоял, не двигаясь, вглядываясь в пустоту, когда Джину исчез, оставив его одного среди шёпота могил. «Тёмное я» всё ещё шевелилось на задворках подсознания, мечась по клеткам тела, но накал ярости начал понемногу спадать, сменяясь тяжёлым, густым отравленным дымом сожаления. Он медленно, почти машинально, повернулся и, не бросив ни взгляда на Сатору, ни на безмолвного Вэя, пошёл прочь от кладбища, будто изгнанник. Шаги его были тяжёлыми, словно каждую ступень приходилось отрывать от вязкой грязи. Ночь казалась бесконечной. Холодной. Беспощадной.

Он свернул в первый попавшийся переулок, укрывшись под навесом полуразвалившихся домов. Здесь пахло плесенью и сыростью. Отличное место для того, кто сам на время превратился в подобие падальщика. Там, в этом забытом углу Конохи, он осел. Просто позволил себе рухнуть, тяжело прислоняясь спиной к стене, скользя по ней вниз, пока холод камня не встретил его затылок. Его руки дрожали, но он стиснул их в кулаки. Грудь вздымалась в мучительных вдохах.

«Сайо... Она тоже ушла...»

Мысль пронзила мозг, как отравленное лезвие. Он вспомнил её улыбку, тёплый голос, едва заметную морщинку в уголке глаз, когда она смеялась. Вспомнил, как: он, Джину и Сайо были когда-то единой командой. Еще до болезни, до встречи с Орочимару. Они были связанные не только приказами деревни, но и чем-то большим. Теперь она была прахом под надгробной плитой. Он сжал зубы до хруста. Казалось, челюсти вот-вот сломаются. Перед его внутренним взором стали мелькать сцены, одна за другой, стремительные, как удары клинка: он разрывает прохожему горло голыми руками, швыряет тело в стену, оставляя на ней кляксу крови. Как он ломает шею ребёнку, просто за то, что тот слишком громко смеётся. Как он, не раздумывая, вонзает КунайОружие: Кунай в горло случайного шиноби, видящего его в переулке, и смотрит, как из рта вытекает алый поток.

Каждый удар, каждая смерть была сладкой, горькой и невыносимо реальной.

Он видел себя, как вспарывает животы, дробит кости, оставляет за собой след из изуродованных тел, а лицо его при этом искажает безумная усмешка. Кровь заливала улицы Конохи, смешиваясь с дождём и грязью. И он – царь этой резни.

Боль в груди становилась невыносимой. Его тело содрогалось от рвущихся наружу криков ярости. Он забился в темноте, вжимаясь в камень, как раненный зверь, сражающийся сам с собой. Голова болела так, будто её сжимали тисками. Сердце било в ребра так сильно, что казалось оно сейчас прорвётся наружу.

Прошёл час.

Медленно, очень медленно безумие начало отступать, оставляя после себя лишь выжженную пустоту. Голова тяжело свисала на грудь. Пальцы на руках были скрючены, кожа в местах, где он вгрызался ногтями в ладони, разодрана в кровь, но постепенно затягивалась сама по себе благодаря невиданной силе белой змеиСила Белой Змеиchakra(10) sen(10) Он чувствовал себя так, словно прошёл через мясорубку. Как будто весь его внутренний мир был вывернут наизнанку, перепачкан в собственной ненависти. Но он выжил. Никого не убил. Всё ещё был собой. И это была его маленькая, горькая победа.

Когда дыхание выровнялось, Рюсен поднялся. Его движения были тяжёлыми, словно он был пьян. Он машинально провёл рукой по лицу, стирая следы крови с подбородка, где капли выступили из рассечённой губы.

Он медленно снял с пояса чёрные очкиАксессуар: Темные монокли и уместил их на лицо. Алый огонь змеиных глаз остался скрыт за матовыми стёклами. Затем он накинул на шею протектор КонохагакуреОдежда: Протектор Конохагакуре, натянув ткань так, чтобы скрыть большинство черт лица. Когда он снова поднял голову, в его облике осталось очертание драконаРежим Мудрецаchakra(0) , благодаря Сендзюцу, которое он так и не решился снять, даже когда задание было окончено. Он шёл по улицам Конохи, будто ничто не произошло. Словно кровь, которая только что захлёстывала его разум, была лишь ночным кошмаром. И каждый его шаг отдавался в пустой груди эхом:

«Ты всё ещё на грани, Рюсен. И однажды – ты упадёшь.»

Но не сегодня. Он двигался целеустремлённо, без лишних остановок, направляясь к Резиденции Хокаге. Туда, где их миссия должна была завершиться окончательно. Шататься больше было нельзя. Провал был бы недопустим. И только самым тонким, незаметным взглядом, Рюсен иногда косился на прохожих, как волк, который ещё помнил вкус крови на языке.