Подлунная утопает во мгле. Уличные фонари еле бдят, внимая ночным кошмарам и придыханиям ветра. Подрагивает на свету лик идущей. Наглыми линиями ложится на брусчатку графитовый однотон короткой тени, что ловко уползает вслед за носителем, огибая пришпиленные к тверди призраки скамей и мусорных баков. Обезличенное очертание вслепую скользит под арками, ныряет из переулка в переулок, но неизменно упирается в ребро отсекающей длани там, где фонари работают неисправно.

Всполошённые мысли опрометью убегают вдаль, минуя версту за верстой, где ещё не сыскала опору нога. Туда, где лохматыми облаками поднимаются верхушки деревьев с прижившейся среди ветвей паразитарной омелой, где клинышками иллюзорной ограды простаивают крыши домов, где угольная пропасть горизонта так некстати близка. Простые формы пересекаются с невежеством линий, однако устоявшаяся монотонность движений от этого ничуть не страдает. Она всё ещё прослеживается в беспечности размеренно-ровного шага, хоть мыслью уже далеко. 

Ниспадают на плечи пряди волос. Порывистый ветер треплет подол ципао. Шалый диск луны предает бездумному размену кипенное благородство цвета за целлулоидный блеск, тяготящую взор желтизну и кракелюр вдобавок - картину маслом, дешёвку, далёкую от идеала. Впрочем, неважно. Поверх лихого сумеречного полотна обозначается залом - молния делит небо пополам. Она срабатывает, как вспышка старенького фотоаппарата, в секунду-другую проливая яркость на дремлющую окрестность. 

Густая шевелюра розовых волос чуть покачивается - назад запрокидывается голова. Взор ясных очей устремляется к сводам с перламутровой россыпью одиночных звезд, затравленной луной и полосой света, возникшей из ниоткуда.

Этот момент неспособен сгладить углы и упорядочить сумбурность минувшего дня, однако Сакуре почему-то хочется задержаться и запечатлеть его в памяти, раствориться в мгновении до того, как разверзнутся небесные хляби.

Ресницы подрагивают, когда щекочущая сырость первых дождевых капель касается молочного бархата щеки и скатывается вниз. Холодно, скупо - краткость описанного сжата до двух наречий. А больше зачем? Лживая параллель не имеет ничего общего с опьяняющей горечью слёз, накативших внезапно и искренне. Тем не менее, подложная условность всё ещё ранит, откликается на зов щемящей тоски за грудиной, изнывает по чему-то забытому, чему-то важному…. Когда-то, но не сейчас... а быть может сейчас и всегда…

Почём зря ветвями хлещет ветер. Вповалку стелются бутонами цветы. Утробный рев небес ударно проносится по округе: множится раскатисто и шумно, вторит в ушах о приближении стихии. Шелковая бахрома ливня шалью покрывает девичью голову, забеливая видимое пространство впереди. Харуно поспешно прячется под навесом одного из зданий.