Тишина, что наступила после сказанных им слов, была подобна паутине. Она не давила, не угнетала, но и весела в воздухе, словно ожидая, что кто-то осмелится её разорвать. Его голос, монотонный и грубый, выбивал всё внимание, заставляя сосредоточиться только на нём, а всё остальное — размыть, опустошить. Превратить в призрачное «ничто». Бледные, как лунный свет, глазницы, скользнули по его фигуре, но не для того, что бы оценить или осудить, а скорее, что бы найти в нём отражение тех же вопросов, что терзали и её саму. Но в нем лишь читалось извечное «презрение». Презрение от человека, чья сила строится лишь на чувствах и эмоциях. Презрение к тем, кто лишён права выбирать свою судьбу.  Извечный парадокс, заточенный годами в проклятие.  Возможно, именно осознавая этот факт, Хината относилась к подобным высказыванием более спокойно, уже не пытаясь найти оправдания. В них просто не было смысла. Да и столь горделивая персона, навряд-ли попыталась бы её услышать. 

— Наследница…  — тихо прошептала она, словно про себя. И это слово, подобно камню, брошенному в воду, вызывало рябь в её сознании, пошатывая и так хрупкую эмоциональную стабильность из стороны в сторону. «Наследница» - это просто бремя. Цепи, что невидимы, но вполне себе ощутимы. А клан – это своего рода «крепость», возведённая из правил, догм и ожиданий, и она – лишь очередной кирпич в этой вечной постройке. Когда-то это слово имело отклик где-то внутри неё, но благо дело в последние годы та была лишена подобной привилегии, опускаясь на ступень ниже к обычным смертным,  — Это уже не относится ко мне. 

Судьба. Она куется из тысячи мелочей. Из уроков, преподаваемых с самого детства. Из взглядов, полных ожиданий. И тихих вздохов разочарования, когда оступаешься. Она не готова была неси эту ношу, от чего и просто сломалась, став лишь одним из тех самых «инструментов», коих используют для защиты наследия. Хрупкая, слабая. Бесполезная. Из раза в раз вырывая частицу себя, она попросту запуталась в собственных убеждениях, оставаясь лишь важным, но вполне себе заменимым кусочком этой «основной» иерархии.

 Учиха же был свободен. Он не был скован цепями традиций и не был заложником чужой воли. Его стремление к власти и силе было осознанным, личным выбором. И куноичи, наблюдая за Мадарой, чувствовала, как в её груди разгорается тихая, но жгучая зависть. Она, подобно птице в золотой клетке, могла лишь наблюдать за ним сквозь прутья своих обязанностей. Её свобода была иллюзией. Миражом, что растворяется при каждом шаге в сторону от предначертанного пути. А он… был воплощением той воли, о которой Хьюга могла только мечтать. 

— Быть может и тяготит, Мадара-кун, — её голос прервал тишину, но теперь в нём звучала легкая дрожь, как будто она говорила о чём-то очень личном, — Но я не могу просто так сбросить эти цепи, как ненужный груз. Они – часть меня. Как и часть каждого представителя клана Хьюга.  И если я когда-нибудь освобожусь от них, то только тогда, когда найду в себе силы нести их, не чувствуя тяжести… 

Последние слова были сказаны весьма тихо, будто обрывая конец своей речи безмолвием. Она сказала слишком много, и только осознав это, её щеки слегка порозовели, а голова опустилась вниз. Пустой взгляд проскользил к улице, а мысли затуманились, стараясь оградить себя от того, что девушка ненавидела в себе. Да и собственно говоря, в её речах не было ни капли высокомерия или надменности. Ей просто хотелось поделиться тем, что она чувствует. Хотя бы с кем-то, кто не осудит, но и не ожидая, что её в этом поймут. 

— А Вас, Мадара-кун, не тяготит ваша ноша?  —спросила она, поднимая глаза и встречая его взгляд. Вопрос, что казалось был весьма странным, словно та пыталась найти в нём слабость. Ту самую цепь, о которой гласил оный ранее, ведь даже самый свободный «ветер», когда-нибудь встречает преграду, — Вы ведь тоже обязаны перед «кем-то». Разве нет?