Он погрузился в собственные мысли и потому легко рассылышал среди пустоты главной улицы под резиденцией и далёкого шума горожан - голос биджу внутри себя. Кокуо обычно почти всегда отдыхал почиваючи на лаврах. Его мало что заботило в человеческом обществе и он не надоедал Хану, а тот в свою очередь - не напрягал хвостатого зверя своими пустыми заботами, что присущи людям. 

"Думаю, что я всё ещё сомневаюсь. Когда мы получили разрешение на то, что бы на какое-то время покинуть деревню годы назад и несколько лет провели в пустыне - я думал, что уже свыкся с тем, что мне придётся так или иначе быть убийцей, как бы это ни было аморально. Ты наверняка помнишь, что это было вызвано... Думаю, скорее депрессией и расстройством личности. Это продолжалось слишком долго - и имело закономерный итог", - здраво рассуждал Хан прикрыв глаза и чувствуя, как лучи далёкого солнца доходят до его прикрытого маской и краем шляпы, лица. 

"Но потом я обращаюсь к учению, следовать которому пытаюсь, что бы сохранить себя... В том виде, что бы называться ещё человеком. Правильное воззрение - первое из них. Я принял их, четыре истины, - более чем. Ты же помнишь, да? Вся наша жизнь - это страдание. Согласись, мы оба пережили их достаточно, что бы не сомневаться в истинности этого изречения. Но причиной страдания - является жажда. Наша жажда - к свободе, к реализации - и жажда других - точно также. Мы "желаем", того или иного, и потому обращаем себя к страданиям, потому что не можем достичь желаемого. Прекращение страданий - это нирванна. И что бы достичь её - я и следую этому пути... И за первым идёт - правильное намерение. Я решил... Посвятить остаток своей жизни тому, что бы идти к нирванне. И я решил насыщать себя меттой. Но я - не могу. Любовь ко всему - слишком большая ноша. Даже тех, кого мне пришлось убить - я бы должен был любить. Когда я вижу кровь на собственных руках, то вспоминаю о том, что они лишь были заложниками страданий и собственной жадности - чаще всего. И всё же - я стремлюсь к тому, что бы также - защитить то, что люблю, то есть - всех, кто меня окружает..." 

Было бы сложно оценивать метафизическую роль того, о чём сейчас Хан говорил Кокуо. Но - он пытался донести суть идеи. 

"Я следую правильной речи. Никакого гнева, никакой лжи, никаких распрей, что я могу посеять своими речами. Никакого пустословия - я всегда держусь того, о чём сказал - и никогда не переступал через эти принципы... Но правильное поведение - мне неподвластно. Можно ли считать мой поступок убийством, если я наказал человека, что заслужил этого, переступив закон? Можно ли считать это "неправильным поведением", Кокуо?" - обращался он ко своему "демону" внутри, как к обычному собеседнику. 

Тело Хана обпекалось лучами закатного солнца, которое медленно шло всё ближе к горизонту и почти скрылось за горой. Хан прикрыл глаза расслабляя тело - сейчас ему не надо было сдерживаться, и волноваться о том, что ему нужны будут его силы сейчас - в это время. Можно было отдохнуть предаваясь размышлениям о том, что его действительно волнует.